СОБЕС в ребро

Отметелили… Извиняюсь, отметили Старый Новый Год – и почему-то пришло на ум, что все едем в одну сторону. То есть не молодеем. И лишний раз вспомнилось о возрасте, который позади, и о болезнях, которые впереди. А также о проблемах, которые всегда с тобой.

Чем больше пребываю на этом свете, – тем меньше нравится, когда катят бак на стариков. Потому что нет смысла. Потому что почти все там будем. Ведь пожилыми станут все, кому повезет. Остальных отвезут на конечную остановку раньше и в расцвете сил. Им не повезет.

И ничего не поделаешь: статистика у нас такая. Средняя продолжительность жизни оставляет нас желать более длинной. Медицина оставляет желать более чуткой и более бесплатной. Зарплата врачей – более удовлетворительной, а их почерк – более разборчивого.

Нет, формально стариков уважают наперебой: награды, звания, интервью, мемуары… Некрологи от кутюр – зачитываешься! Честно скажу: неизвестный автор под псевдонимом «Группа товарищей» с каждым годом пишет все лучше. Проникновенные тексты берут за душу и уводят вдаль, за горизонт забот, хлопот и народных плясок с потребительской корзиной.

Но самое интересное происходит все же по эту сторону земли. Здесь старики неимоверны и бьют все рекорды. Их разве что дустом не посыпают, а они все равно каждое утро встают из окопов и прут в штыковую – на базар, в собес, к врачу или в энергонадзор. Они вооружены аргументами, которые нечем крыть. Они напичканы оптимизмом, который необъясним.

Мы – взрослые и зрелые – никак не можем понять простого закона: старики так же вечны, как и дети. И еще не известно, кто кого сопровождает вдоль жизни – они нас или мы их. Скажу больше: старость – наилучшее доказательство того, что долголетие существует. И что жизнь прекрасна.

Ведь с формальной точки зрения существование с кучей недомоганий и без зубов смысла не имеет. А они существуют. Да еще чего-то хотят. Пенсий, субсидий, рецептов, льгот и, кажется, еды. Иногда и вовсе наглеют, требуя на площадях соблюдения Конституции. Наши старые фантазеры. Вот интересный факт: мстителей у нас больше среди молодых, а мечтателей – среди пожилых.

Это, можно сказать, внушает оптимизм. Не так страшно стареть, когда видишь, что те, кто уже сподобились, еще к чему-то стремятся и отчаянно машут веслами. Хотя теоретически уже можно спокойно сложить крылья и плыть по течению хвостом вперед и брюхом вверх.

И если зеленая молодежь относится к старикам индифферентно – как к музею, то среднее поколение, окопавшееся в конторах и магазинах, легко от них заводится. В присутственных местах наши предки с пенсионными удостоверениями получают по полной программе. И по всем падежам: их кроют-упрекают, им выговаривают и показывают на дверь, их посылают и отфутболивают, их… В общем, «аллес их бин мизантроп».

Очень почему-то не любим мы себя в будущем. Весьма раздражаемся грядущим в преддверии заката. На старушку могут рявкнуть даже в аптеке. А в абонентском отделе – наоборот: могут и не рявкнуть. Да и в собесе всякое бывает – со страстями, нитроглицерином и скорой помощью. Не отличаемся, короче, мы в среднем возрасте терпением. А зря. Типа напрасно.

Сами же туда, к старости, идем и завтра-послезавтра вступим. С такими нервами, с такой толерантностью, с таким давлением выше нуля. И каждый Новый год о том напоминает, дразня наглой молодостью Снегурочек и умиротворяя степенным простатитом Дедов Морозов.

А между прочим, это все удар против себя и гол в свои ворота. Ибо старики – это наша гвардия. Испытанный диалектикой авангард. Обстрелянный и разбомбленный, многократно «кинутый» – но не побежденный и не стертый с лица. Не капитулирующий ни при каких условиях – инфляции и радиации, царизма и парламентаризма. Каждый третий не так стар, как суперстар.

Ослабли плоть и мышцы, но дух заматерел. И по прочности приближается к сейфу и алмазу, удаляясь от рахита и молока на губах. И пока мы еще что-то можем, самое время ими гордиться. Оснований полно: что ни древность – то образец. Что ни старушка – то сериал. Что ни дед – то эталон.

Вот хоть пример. Интеллигентный одуван на приеме у стоматолога:

– Доктор, у меня проблема.

– Ну, в вашем возрасте…

– Возраст не препятствует. Дело в том, что я люблю женщин…

– Вот как? Проблемы с эрекцией? Это к сексопатологу.

– Отнюдь! Полный порядок – Пизанская башня, вид сбоку, юниоры завидуют. «Виагру» презираю, глаза бы мои ее не видели.

– Не видели? Тогда к окулисту. Шестой кабинет.

– Окулист не поможет: у него нет машины.

– Машина-то здесь при чем?

– Дело в том, что у меня страсть – любить женщин в автомобилях. Эти, как их… рулевые игры. Симфония, апофеоз, крещендо…

– Кажется, понимаю: крещендо, астма, артрит…

– Да ни боже мой! Суставы трещат, но позволяют. Это бенефис, поэма…

– Ах, вот вы, о чем! Поэма, трепонема? Венеролог у нас на втором этаже.

– Да хоть на восьмом, доктор! Не о том разговор. Я любил женщин в «бумерах» и «фордах», в «мерсах» и «тойотах», в «волгах» и «жигулях». И только в малолитражках еще не пробовал.

– Что же вы от меня хотите?

– Одолжите, пожалуйста, свою «Таврию» на вечерок!

Вот каких, можно сказать, орлов растим. Вот откуда гордость за наше будущее. И вот почему «уверенность в завтрашнем дне» – это чисто наше изобретение. Чтоб оно уже материализовалось в новом году.

Н. УГОДНИК

С  Н  Г

У одного китайского мудреца как-то спросили, какие его три любимые цифры. И получили любопытный ответ: «Тройка, семерка, туз». Потом выяснилось, что дело было не в Поднебесной и недавно. И вообще тут, за углом, в китайском ресторанчике «Плюнь-Нихуа» по нетрезвой лавочке.

Это мы к тому, что еще со времен Пушкина (а то и ранее) магия трех цифр и особенно трех букв довлеет над нашим менталитетом, как диплом над образованием. Или как штраф над легким поведением. Синдром триады наличествует повсюду – как в философии («Три источника и три составных части…»), так в религии (отец, сын и святой дух), и в искусстве – от «Трех сестер» до трех деревьев на Плющихе.

А в повседневной жизни легендарное слово из трех букв на чем попало можно встретить чаще, чем маму в букваре. Больше того: говорят, после пекинской Олимпиады на Великой китайской стене во множестве появилась великая русская надпись. По причине туристов.

У нас по причине воспитания речь пойдет о другом, цензурном слове из сакральных трех букв, а именно «СНГ». Расшифровать его можно по-всякому. Например, «С Новым Годом!». Или Содружество Независимых Государств. Но интереснее всего эта аббревиатура толкуется в психиатрии – «синдром необыкновенного города». Тут собралось все вместе – и туристы, и религия, и география.

Вычислить данный заселенный пункт легко, если учесть, что «синдром» по-гречески означает «скопление». Спрашивается в задаче: в каком городе мира на самые большие праздники – Рождество и Пасху (да и вообще круглый год) – наблюдается толкучка приезжего народа, переходящая в столпотворение и многократно превышающая численность собственного населения?

Правильно, в Иерусалиме. По самым скромным подсчетам ему уже 3,5 тысячи лет. И под чьей только короной и чалмой он за это время не побывал! Достаточно назвать Иудейское царство, Древний Рим, Византию, Арабский халифат, Османскую империю, Британию, Палестину и, наконец (еще одно слово из трех букв), ООН. В настоящее время входит в состав Израиля, хотя, как говорят юристы, там не все чисто и у других стран есть возражения.

Примечательно другое. Иерусалиму угораздило стать священным центром трех религий. В частности, христианства. А в центре, как известно, всегда полно народу, причем на три четверти – приезжего. Отсюда и синдром, о котором ниже.

По пути вниз заметим: лет 150-200 назад Святая земля была местом захолустным и заброшенным. Жила здесь малочисленная группа евреев, плюс иногда (в основном, наверное, сбившись с курса) забредали разрозненные арабские кочевые племена. Оно и понятно: транспорт тогда был развит слабо, работал в основном на овсе либо верблюжьей колючке. А весь международный туризм ограничивался походами и поездками таких любопытных парней, как Афанасий Никитин, Александр Македонский, а также Наполеон, Магеллан, Колумб, Пржевальский и Дежнев. Ну, может, еще Ливингстон.

И совсем другая эра наступила, когда изобрели автомобиль, фотографию, самолет и телевидение, а Библию стали издавать миллионными тиражами. Вот тогда-то народ попер в Иерусалим, как на ярмарку – причем круглый год и со всего мира. И с того самого времени психиатры стали все чаще говорить об СНГ – синдроме необыкновенного города.

В чем он заключается? В том, что встреча со святыми местами и руинами, якобы хранящими память о великих событиях, восторг от увиденного и ожидание новых чудес становятся для некоторых непосильным испытанием и оборачиваются чрезмерным воздействием на крышу. Другими словами, на головной мозг.

Даже у людей, далеких от религии, древние стены, величественная панорама раскинувшегося на холмах светло-золотистого города вызывают трепет и замирание души. Некоторые даже думают: а вдруг и правда все это, вдруг действительно здесь происходило давно тому назад? Вот в этой пыли, на этом тротуаре?

Что уж говорить о людях религиозных или располагающих не самой прочной психикой. Те и вовсе впадают в экзальтацию, экстаз, испытывают настоящий шок, причем не только культурный. В состоянии нервного возбуждения они становятся просто беззащитными перед навязчивыми идеями, к господству которых сами себя уже подготовили. По причине слепой веры и поклонения перед многосерийными мифами.

Такие гости города, недолго думая, съезжают с катушек. Они либо начинают проповедовать, либо рвутся совершать чудеса. А чаще всего отождествляют себя с библейскими персонажами – Каифой, Понтием Пилатом, Иоанном Крестителем, Моисеем, Богородицей. И даже Самим… Ну, вы понимаете.

Любопытный факт: в роль нехороших парней – таких, как Вельзевул, падший ангел Люцифер или ренегат Искариот – никто не рвется. А это значит, что случаи перевоплощения хоть и клинические, но не безнадежные. То есть можно вернуться в колею и стать на путь выздоровления.

Учитывая, что подобных заболеваний в год регистрируется больше сотни, мудрые израильтяне даже основали соответствующую специализированную больницу – прямо там же, в Иерусалиме. Помните, как в известном фильме: «Не беспокойтесь – через два дня поставим на ноги. Алкоголики – наш профиль».

В данном случае профиль несколько иной, поэтому на ноги (и «на катушки») здесь ставят несколько дольше – две недели. Лечат и потом отправляют домой бесплатно. Санитары вежливы, как официанты. В этом тоже проявляется предусмотрительность израильских властей: что такое убыток от лечения сотни болезных по сравнению с доходом от миллиона туристо-паломников?

Эпикризы – на любой вкус. Один англичанин, например, так вдохновился от посещения Гефсиманского сада и Елеонской горы, что вообразил себя царем Давидом и вот уже много лет в белом одеянии, при короне поет псалмы и проповедует возле Яффских ворот в старом городе. Поет, кстати, недурно; экскурсанты с удовольствием слушают и фотографируются рядом с ним. Полиция не препятствует, поскольку ненаказуемо.

Описывается и другой характерный случай: штатник могучего телосложения (не Шварценеггер, не Сталлоне и не Ван Дамм – проверено), однако с хилым чердаком вошел в роль библейского богатыря Самсона, который, как известно, вручную разрушил храм. Уже и хибару подходящую подобрал. Правда, повторить самсоновское свершение америкосу не позволили и кое-как уболтали («пройдемте, гражданин!») заглянуть в клинику и сменить доспехи на успокоительную рубаху.

А там – вторая серия боевика. Врач имел неосторожность заявить, что истинный Самсон никогда не бывал в Иерусалиме и прорабствовал в других местах. Подобное святотатство вызвало у больного новый прилив энтузиазма; он расшвырял санитаров и пошел бродить по городу в поисках повода для подвига. Которому, как известно, в жизни всегда есть место. Взять батыра удалось случайно, на автобусной остановке – да и то не силой, а хитростью, в чем израильские врачи, надо признать, тоже не слабы.

И последнее. Большинство русскоязычных туристов, загремевших в упомянутую клинику, были помешаны на романе Булгакова «Мастер и Маргарита». Мне самому он одно время нравился, вследствие чего неоднократно перечитывался. И в какой-то момент почувствовал: вставляет и забирает.

Так что теперь – только газеты и комиксы. И другим предлагаю покаяться. Истинно, истинно говорю вам!..

М. ПОСТРАДАМУС

ПЕРЕЛЕТ, НЕДОЛЕТ, ГОЛОЛЕД

     Первые два явления, указанных в заголовке, особого ущерба (за исключением испуга и скачка адреналина), как правило, не причиняют. А вот третье чревато потерями в живой силе. Нашей.

     А все почему? Есть в здешних местах традиция: весной набухают почки, а зимой – хирургия и травматология. И хоть климат умеренный, но жить безмятежно не даёт. У природы нет плохой погоды, но есть выпендроны и закидоны. Из которых самый прикольный – мороз после дождя. Или солнце после снегопада. И все это на утоптанном тротуаре. А особенно на проезжей части, на которую тоже ступает нога человека. Эти сакральные обстоятельства сразу отодвигают на второй план всё, от чего торчат и тащатся мазохисты в других полушариях: тайфуны, цунами, торнадо, туман и прочие отклонения от обывательского счастья.

     Похоже, коммунизма и капитализма мы толком построить так и не смогли. Зато на этом пути уже пришли к победе мазохизма. Гололёд для нас – это не стихия и не напасть. И даже не время года. Это наш образ нашей жизни. Менталитет, извиняюсь за выражение. Это приговор и диагноз, история и перспектива. Гололед появился раньше изобретения тротуаров, дворников, медиков и органов самоуправления. И, соответственно, не им с ним бороться. Не им его преодолевать. А нам, всем миром, теряя на скользком  пути лучших людей и остатки молочных зубов.

     На нем еще неандертальцы проверяли крепость копчика. Это в ту сторону. А в другую – он ещё долго будет покрывать дорожки, ведущие к могилам наших правнуков. Гололёд forever – так стоит вопрос. И не решается веками. Наверное, в этом есть исконная  скользящая правда коктейля из этносов, обосновавшихся на данных широтах. Нам не рисковать – что не выпивать. Нам без приключений – как без секса. Для нас травмы – тот же эпос.

     У нас чего только может не быть! Зима может так и не начаться, весна пролететь так, что и не заметишь. Безвиз могут так и не дать вместе с безгазом. Гололёд же и начнётся в срок, и пройдёт незабываемо. Он у нас наступает осенью и не отступает, огрызаясь и отстреливаясь, почти до цветения флоры и размножения фауны. И ты запомнишь эту войну головой, ногами, бёдрами, поясницей, щеками и ушами. Всем, чем сподобишься приложиться к земле-матери в ходе кампании. Всем, что ушибёшь-вывихнешь-сломаешь. Всем, что есть у тебя ещё годного к употреблению.

     И это не жизнь, а сплошной экшен. Каждый год полгода напряжения. Как полярная ночь разума. Это всё равно, что выпустить из зоопарка медведей с тиграми и наблюдать – кому повезёт, на кого попадёт, кого помилует. Теория и практика падений и совпадений.  Искусственный отбор пригодных для будущего. Естественным его не назовёшь, потому что падают все – от профессоров до каскадёров и от солдат до топ-менеджеров. И в том великий смысл, ибо закон о приватизации отменить можно, а о гравитации – нет. И даже конституционное большинство не поможет.

     Кстати, по морозу после осадков работа находится не только врачам и костоправам. Оживляются также филологи и социологи – у них тоже интересная примета. Оказывается, кто бы ни пал жертвой снижения коэффициента трения – бомж или доцент – 85%  произносят одни и те же три слова, прославляющих женщину-мать, причем не свою. Погрешность выборки – не более 5%, индекс травматизма – не менее 50. Количество увиденных в момент контакта звездочек – не менее трех. И что самое примечательное, тенденции к снижению данных показателей не наблюдается.

     Доходит до смешного, трагикомичного и больничного. Имел место такой случай, можно сказать,  оптимистическая драма.

     В один прекрасный, но гололедный  день одна интеллигентная женщина, из бывших учителей, шла себе кое-как на базар. А навстречу ей так же, лыжным ходом, двигался знакомый – менее интеллигентный, из бывших слесарей мужчина с двумя десятками яиц в авоське. Ну, поздоровались и поползли себе дальше. А через полтора десятка секундо-метров мадам слышит за кормой глухой звук типа «шмяк» и три заветных слова (про мать), изреченных злым басом.

     Она, как может быстро, возвращается к павшему и сочувственно спрашивает: яйца, мол, целы? Не разбил ли, дескать? Мужик, завершив переучет искр, трясет головой, щупает себя ниже талии и честно отвечает: «Нет, яйца, кажется, целы, а вот головой шарахнулся сильно». И тут экс-педагог видит, что никакой авоськи в радиусе разлета осколков нет. А мужик совсем другой, незнакомый. В общем, госпитализировали обоих, только в разные отделения.

     Вот такими вещами чревата скользкая дорожка, на которую мы вынуждены ступать с конца ноября по середину апреля включительно.

     И последнее на сегодня, для продвинутых в филологии. Конечно, правильно нужно писать «гололедица», а не «гололед». За что извиняемся: в отделении травматологии, где ваялись эти строки и валялся их автор, не было под рукой толкового словаря. Толковые врачи были, а вот с библиотекой там напряг.

     Что пардон – то пардон.

Н. УГОДНИК

 

Двенадцать подвигов больного

На нашем месте я бы все-таки не болел. Себе дороже. Никакого здоровья не хватит. У нас любой простудившийся (не говоря уже о более приключенческом сиф… впрочем, неважно) может претендовать на целый букет медалей – за отвагу, за доблесть, за терпение, за освобождение кишечника и за взятие талончика (он же номерок). Только чихни, только охни – и сразу куча проблем. И моментально есть место подвигу. И самочувствие начинает проверять на прочность самообладание.

     Помните песню? «Если я заболею, то к врачам обращаться не стану». По нотам так можно, по жизни не получается. А лечиться здесь и сейчас – это не семь дней в палате с легкой примесью хлорки. Это вопрос жизни и морга. Один большой подвиг, состоящий из двенадцати подкалиберных. Как у античного героя Геракла, который совершил дюжину отважных деяний, будучи непривитым и считая себя здоровым.

     Мы в массе своей не гераклы и не голиафы. Тем не менее, нас тоже хватает на все 12 серий. Вот хоть первая – взять номерок (он же талончик). Зачастую гораздо легче взять 2 метра в высоту. Ибо талончиков всегда  меньше, чем страждущих. Ладно бы они кончались еще вчера – так нет же: именно перед твоим сопливым носом. Это угнетает еще больше, чем противотанковое равнодушие регистратуры.

      А очереди в кабинет? Вытерпеть их и преодолеть (хорошо, если сидя) – подвиг №2. Очередь ведь в нашем понимании – это когда по порядку, т.е. по-честному. Если теоретически. На практике кто-то из нетерпеливых прет напролом, кто-то хитростью, кто-то по знакомству, а кто и вовсе без уважительной причины. Остальные ждут – и тем крепчают.

     Дождавшихся уже караулит третий подвиг. Оказывается, пропала ваша карточка. Или по пути, или в архиве, или вообще без вести.  Хотя в прошлый раз была, и вам туда вписали кучу неразборчивых гадостей. Спорить и что-то доказывать – только усугублять. Лучше, как в детстве: «Раз-два-пять, я сам иду искать». Здоровее будете.

     Четвертое геройство – с честью преодолеть то, что вам перепутают диагноз и, возможно, пол. А также снимок, кардиограмму и анализы. Это реально: врач в напряге, у него всего четверть часа на следствие и приговор, сиречь диагноз. Его мало, а вас много. Доктора можно понять. Простить труднее, но деваться некуда.

     Попутно будьте готовы и к пятому свершению – стойко перенести известность вашего диагноза всему поселку городского типа или трети населения в случае мегаполиса. Даже если это нечто венерическое. Особенно если  венерическое. На своем примере узнаете, что такое скорость звука: ваш диагноз вас опередит и вернется эхом на обратном пути к исцелению.

     На шестой ступени геройства вас поджидают анализы. Ибо лаборатория пунктуальна, как вермахт и капризна, как приемная комиссия в театральном вузе. Там вслух спрашивают, что будешь читать, здесь – что принес сдавать. Насчет мочи признаться еще так-сяк, а вот кал и, пардон, сперма некоторым эстетам еще не даются. Особенно при воспоминании, что последняя для аналитических  нужд добывалась путем мастурбации в далеком от эротизма сортире общего пользования. А, извиняемся, попасть в пробирку калибром 10 мм? Да, это не Рио-де-Жанейро. И не Пляс Пигаль. Еще раз пардон за подробности метаболизма.

     Проглотить грубоватость, хамоватость, а также отчаянную занятость людей в белых халатах всем, кроме лично вас – это седьмой и восьмой подвиги страждущего. Родственникам у врат реанимации могут врезать о вас такую правду-мать, что они сами лягут тут же и туда же ногами. Что в поликлинике, что в стационаре: врачи заняты, сестрички озабочены, санитарки озадачены. Один ты со своим аппендицитом мечешься по коридорам, как шарик в лототроне, всем мешаешь и от всех отскакиваешь.

     Мы прощаем врачам их вроде бы низкую зарплату; они нам – не всегда. И в этом наш девятый подвиг. Имея хотя бы три тыщи в месяц, у него в кресле чувствуешь себя виноватым. И он, видимо, это чувствует и сравнивает с тем, что официально имеет сам.

     Арифметика – первый источник зависти; зарплата – второй. А три сотни в месяц за каждый год учебы в мединституте – веская причина больного здравоохранения. Однако гложет мысль: если им увеличить зарплату, они все равно будут брать слева и вымогать на благотворительность. Это наблюдение. Одни могут спорить, другим советую подождать и убедиться. Чем выше оклады – тем крупнее взятки (подарки). Этот закон действует со второго дня изобретения денег, и не нам его отменять.

     Да, врачи не прочь подкалымить. И дружат с аптеками, где лекарства по разным ценам. И прописывают  дорогие, деля навар с провизорами. Покупая эти пилюли и надеясь на их чудодействие пропорционально цене, мы в десятый раз проявляем самоотверженность. И напрасно ждем оклемания уже к понедельнику. И зря надеемся быть здоровыми и богатыми. И тщетно стремимся к идеалу, который нам не по карману. Не по Сеньке каска, как говорят в стране убойной силы.

     Одиннадцатый подвиг – это температура. Не нашего тела, а воздуха их палат и кабинетов. Летом жара, зимой стужа; не чувствуешь особой разницы с природой за окном. Раздеваться до пояса круглый год неудобно; раздеваться совсем – конфуз в квадрате. Либо дрожь, либо пот.  Как-то додумался зимой стать донором, и они при плюс десяти искали у меня вену. На руках дырок – как будто кобра тренировалась. Один плюс: прошел испытание, и в случае чего кое-какие пытки выдержу.

     Ошибка лекаря – это есть наш последний и решительный подвиг №12. Иногда действительно последний. Правда, пока чаще везет, и мы таки да,  выживаем. Каприз кармы. Но доказать врачебный косяк практически невозможно. Даже если мы помрем и устранимся таким образом от данной дискуссии.

     Так что прежде, чем чихнуть, запаситесь отвагой. Ибо вопрос стоит так: «Слава медицине! Пациентам слава!».

     И т.п.

Н. УГОДНИК

ЧЕЛОВЕК С БУЛЬВАРА КЕРОСИНОВ

Часто бывает так, что автомобиль оказывается не роскошью, а средством перемещения с тротуара в травматологию. А то и в… О чем сейчас не хотелось бы.

В связи с чем есть просьба задаться следующим наболевшим вопросом. Что в наших заселенных пунктах безопаснее – а) ходить; б) ездить; в) летать и г) ползать?

Наверное, третье, если исходить из низкого количества травмированных бабочек, перебинтованных голубей и равенства взлетов и посадок двух-трех местных или заблудившихся вертолетов. Пожалуй, четвертое, если учесть малый процент червей на больничном. Возможно, второе, если заметить, что водители гораздо чаще и легче смываются с места происшествия, чем припечатанные к асфальту и не подающие признаков бодрости пешеходы.

Но только не первое. В моих беззубых устах прохожего со стажем и остеохондрозом это звучит горько, хотя целоваться ни с кем по службе не обязан. Однако по жизни приходится. Сколько наших, мирно двигавшихся «одиннадцатым маршрутом», облобызало против воли холодный никель бамперов?  Уже не говорю о бесстрастном  ферруме капотов и закаленном кремнии фар и ветровых стекол. Сколько пехотинцев с авоськами припало к матери-земле от стычек с механизированными корпусами противника!

А сколько путников покинуло поле брани на носилках и не всегда назад ногами? В травматологии уже давно оставили мысль считать такие случаи по сломанным пальцам рук. Медикам уже не всегда хватает гипса и толерантности, чтобы вправлять, пришивать и сращивать фрагменты потерпевших физлиц. А станции техобслуживания тем временем непрерывно шлифуют мастерство в деле рихтования тонких листов металла. Что внушает надежду на развитие малого бизнеса.

Гражданину О.Б. Задунайскому в свое время и в нужном месте повезло: он попал под лошадь, от чего та отделалась легким испугом. У нас фарт пожиже: мы попадаем под лошадиные силы. А отделываемся не только легкими, но и почками, печенью, селезенкой. Плюс амнезией и беспокойным сном на подушке с казенным кислородом. Снятся визг тормозов, ажурная решетка радиатора и – в одной упряжке – все три закона Ньютона. В которых, как известно, фигурируют сила, ускорение и масса проблем.

Главная из них – рост числа капотов на единицу носа населения. Я бы даже сказал, на нашу голову. Так получилось, что у нас автомобили, даже в неволе, размножаются быстрее саранчи в удойные годы. Чем вроде бы меньше доходы горожан, тем больше плотность глушителей на квадратный акр проезжей части. Это признают и отцы наших городов, и другие их родственники, в том числе бедные. То есть мы, которые уже боимся переходить на зеленый и забыли, когда в последний раз видели вблизи перекрестков живых уполномоченных по водительским правам человека.

Правда, у копов и ГАИ, даже когда они выходят на тропу борьбы,  – свои проблемы. Попробуй на бюджетных колесницах догнать и призвать к ответу многосильные «вагены» и «бенцы». Снабженные, к тому же, таким форсажом, что кажется, будто шляешься в окрестностях Байконура или мыса Канаверал.

Замечено кое-кем из наших, близоруких, но дальновидных. Если некое «паджеро» удирает от ментов (или, по-сегодняшнему, – понтов) со скоростью звука, то на городских улицах такой Париж-Дакар лучше не устраивать. Чревато последствиями для зрителей и примкнувших к ним зевак. А ежели шестилитровый «мерин» идет по проспекту со скоростью света своих подфарников, то мы его сияние заметим. Но, во-первых, будет уже поздновато. А во-вторых, из-за смещения спектральных линий при околоджиповых (т.е. околосветовых) скоростях можем принять красный за зеленый. И эта мнимая зелень может стать последней картинкой в нашей жизни.

Вот такая формула один, которую параллельно друг от друга вывели два мужика – Допплер и Эйнштейн. Жили они не в Украине, и даже родом не отсюда, но явно служили в автоинспекции. Благодаря чему к их портретам в учебниках явно не хватает полосатых палок и седана с мигалками.

А нам не хватает самоуверенности в завтрашнем  трудодне, до и после которого придется от восьми раз и выше переходить дорогу перед разъяренными стадами внутреннего сгорания и внешнего рычания. Что ни говори (а лучше и не заикаться), бульвары, проспекты и прочие авеню с переулками принадлежат им – карбюраторным, дизельным и керосиновым. Им, которые утробно стонут  турбонаддувом, свирепо грызут сцепление при виде  живых пешеходов и демонстративно презирают каждый из шестидесяти километров в час.

Естественно, безопаснее было бы эту линию фронта  пересекать по воздуху. Но чего ж ты нам, боже, тех крыльев не дал? Отсюда путь на небеса нам только один: из-под колес. Что не входит в наши планы на грядущий день. Да и на предстоящий остаток жизни тоже.

Ползком, что ли, попробовать, вглубь? У кротов, говорят, смертность от ДТП почти нулевая, хотя вроде и слепые. Не иначе, как под Гомера косят.

Впрочем, это уже совсем другая одиссея…

Н. УГОДНИК

ИЗБИРАЙСЯ, КТО МОЖЕТ!

Здравствуй, дружок! Сегодня мы расскажем тебе сказку про политического хомячка, который жил себе в норке, а хотел стать тигром. Надоело ему тырить пшено в амбаре, решил он питаться мясом да стейком с кровью. И чтобы его за это все любили да почитали. И до сих пор хочет.

Имя ему досталось аристократическое – Дионис де Нищ. Но за мелковатую натуру характера окружающие величали его проще – Онисиком или Додиком. А поскольку обстановка в стране была хоть и воровская, но демократическая, решил он все время быть на виду, в числе первых и заметных. И чтобы за это избрали его в Верховную Отраду и дали неприкосновенность да хоромы в стольном граде Богатиеве за казенный кошт.

Поначалу жил Додик в волостном граде Лужайске. И уже сызмальства лез во все дырки, с целью подпрыгнуть и произрасти. Толком-то ничем и не занимался, а в основном выступал с лозунгами. Прозвали его тогда активистом седьмого дня и всех шести остальных тоже. И тако подумавши, что уже набрал рейтингу потребного, выдвинулся он кандидатом в Лужайскую городскую думу от партии «Сильная Страна». И случился с ним первый облом: не выбрали, а потом еще и из партии выперли за политическу фригидность и пустозвонство. Толку, вишь, от него партии не было никакого, все норовил общее одеяло тянуть на себя.

А и ничего. Глянул битый Дионисий в зеркало: ни дать, ни взять готовый член, с любого ракурсу. А потому подался в члены общественного совета при квартале жительском да многоэтажном. И стал он там активистом многоэпатажным, да так, что в председатели пролез. Однако ж и оттуда попросили, перевели в замы. Стал он там мутить конкурсы всякие, баталии спортивные. И ничего, получалось. Казалось бы, нашел мужчинка свой уголок в жизни, получай жалованье с моральным удовлетворением да радуйся.

Ан нет. Кручинился втихаря Додик, все ему мандат столичный снился. А так как уже знал, что нахрапом энту крепость не возьмешь, основал дело дельное, чтоб капиталец начальный сколотить. Бизнесишко, конечно, так себе, одно название – то ли приторговывал, то ли базу оптовую держал. По-нашему барыга, однако ж понтов выше крыши, да и денежки кой-какие завелись. С того учредил Онанисий (или как там бишь его) газетку периодическу под названием то ли «Долбун», то ли «Стебун», в которой громогласно звонил про свободу слова да пиарился на чем свет стоит.

Почитай, в каждом нумере пропечатывал собственный генеральный портрет с твердым взглядом в свое светлое будущее. Картина маслом, конечно, знатная: 30 лет орлу, а лик уже от борова не отличишь. А то и от бычка-производителя. И щеки сзади видны, и два подбородка, причем оба типа волевые. Сразу видно, что жевательный аппарат попер вперед мыслительного. Оно и понятно: ежели хомяка завбазой поставить, да на паек, соответствующий посадить, то щеки-то в первую очередь и определят калибр общей хари и политического портрета.

С тем и ломанулся снова баллотироваться – на этот раз в Высшую Отраду, но уже от партии «Угар», где вожаком был Клык-богатырь. Однако снова, аки сухой лист, пролетел Додик мимо мандату заветного, набравши менее 3 процентов голосов и пропустивши вперед своей вывески троих, а то и четверых соперников. А еще по ходу кампании произошла в евонном штабе конфузия позорная. Обещали его опричникам заплатить за работу по 800 заморских президентов на нос; потом, правда, посулили нацвалютой. Получалось по 6 тыщ родных денежек, однако ж в итоге дали всего по полторы. Мораль сей песни такова: у кого-то харя на портрете стала еще шире, а кого-то кинули, как девку переулошную. Это, дружок, политика. Там такие разводы через раз, кабы не чаще.

Со временем из-за той же политики случились в Лужайске беспорядки и даже бунт. И наш крикливый хомячок засунул свои лозунги, партейность, принципиальность и свободное печатное слово угадайте куда и мужественно смазал лыжи в Богатиев. Про брошенных и, можно сказать, кинутых избирателей легко забыл по ходу драпа, под стук колес. Однако же в столице Додика с его понтами заполошными никто не ждал, там своих таких умников по сотне на гектар. И все места блатные крепко заняты приехавшими ранее задницами.

Однако же не тот человек Онисий, чтобы унывать. Уж сколь обломов у него на путях житейских случалось, а он все одно твердо глядел вдаль своим кретинским взором, все возрождался из пепла горьких фиасков. За эту позу военно-гражданскую и за гордый стояк даже прозвище лестное получил – Птица Пеникс. Не путать с аппендиксом либо еще чем из учебника анатомии.

Да. И вспомнил в тот момент наш стручок-хомячок, что когда-то были у него многочисленные да беспорядочные связи с общественностью. Ну, молодухи, надобно признать, хихикали, глазками стреляли, однако ж на фулл-контакт не шли. А вот бабы веку бальзаковского – те отнюдь. Оно и понятно: мужики-то у нас на этом поприще быстро стираются и теряют способность заветную от экологии лютой и вредных привычек. А тут такой лось с вот таким штуцером и т.п. Дескать, у охальника Гришки Распутина и рядом не стояло.

И попадалась, помнится, средь этой напряженки такая себе Зарыгина, любительница костра и солнца, прекрасная знакомка на излете бабьей зрелости. Что интересно: даром, что блондинка, а изловчилась стать обер-куратором цельной Лужайской волости. Вон здесь нашему хомяку фарт-то и выпал. Видать, за что-то большое и светлое, а может, за прочное и крепкое (например, рукопожатие), пристроила она его на должность уполномоченного штаба по борьбе в городе Граничном. Должность, меж нами говоря, незаконная и в Конституции не помянутая. Да только нашему чугунному крепышу с этого горя мало. Обосновался он в кабинете бургомистра и давай банковать, как сохатый на ярмарке.

Ты, дружок, будешь смеяться, однако ж и оттуда его выставили. Потому как толку от его суеты было, как от кошки электричества. И хошь кипятился он каждый рабочий день, а только весь пар в свисток и уходил. А пиар костей не ломал. Да и чему там ломаться, в языке-то? Онисий же только им и работал. Тем временем глядишь – и Зарыгину провели на выход с вещами. А и ничего. Активист уже орентировался в закутках политических, как по малолетке в чужом амбаре. И пристроился советником при Оскале, новом кураторе лужайском. Чего он там насоветовал, то нам неведомо. Известно другое: как раз о ту пору засветилась широкоэкранная мордочка с прижатыми ушками на дерибанчике гуманитарной помощи, что прислали добрые люди переселенцам да лишенцам.

Скандальчик, однако, замяли, а пока суд да дело, Оскаля тож уволили, и назначили вместо него нового суперкуратора Буку. И опять у Нища ништяк выплясался. Нос у него хошь и картошкой, однако флюгер из него отменный насчет ветру политического. К тому же тонко чует запах меню, которое любо новому хозяину. Вот и выбрался бывший хомячок в начальники цельного департамента волостной управы. Название у него было шибко мутное – какие-то коммуникации чего-то массового. Не по-нашенски, короче. Ясное дело, Онисия это не смущало. Лишь бы свисток дудел, контора писала да жалованье не запаздывало.

Другое его колбасило. Вроде при должности, на службе державной, а депутатишком выборным, хоть даже местным, стать так и не сподобился. Отсель навострил Додик лыжи сразу на две должности – бургомистра Граничанского и депутата городской думы. Предварительно вступил уже в третью партию, правильную и правящую, – и давай баллотироваться. Однако ж и тут, по смекалке своей дубовой, прокололся, как лосось на промысле. Выхлопотал себе грант забугорный, стал снова издавать своего «Долбуна» бумазейного, да и распиарился в одном из номеров, как петух накрашенный. А нашлись правдолюбцы ехидные, шум подняли: не велит, дескать, закон на «левых» подачках агитировать. Пресечь надобно, дабы другим неповадно было.

На счастье хомяково, спустили и этот кипеж на тормозах, сделали вид, что по близорукости шрифт долбунский не разобрали. Но, видать, поделом почитали Онисия в Граничный самозванец и самозвонцем, потому как на выборах бургомистра обломилось ему меньше одного процента голосов электоратовских. В депутаты, однако ж, просочился: подсобили семь процентов, отданных, правда, не ему, а партии правильной. А тут, как на грех, и новая фиаска горькая подоспела. Разделили, видать в областной управе Додикову полезность на его же занятость, помножили на честность, и, получив в ответе около нуля, выперли с департаментской должности. Седьмой отстой за пять лет – это уже не так карма, как диагноз.

Вот уж действительно выставочный экземпляр получается: отовсюду его выставляют. А он, как заяц на батарейках, все долдонит и барабанит. Я, мол, все знаю, все умею и все сделаю для процветания города Граничного. Да только он звонит, а делают другие. А ежели чего Додик-вездеходик и сделал – так только для себя, обожаемого. И хоромы в Граничном приобрел то ли о трех, то ли о четырех комнатах, и на колеснице джиповой («Хондой» кличут) по граду рассекает. И получается, что де Нищ не так уж и нищ. И только интересно, за чей счет доход.

И ежели глаголит, что после его избрания депутатом жить стало лучше – так чистая правда. Ему и впрямь стало лучше. Потому как привык брать лоха за рога. А мы, избиратели, и есть для него лохи сохатые, пригодные для развешивания лапши под развесистой клюквой. Гипноз такой словесный по-научному.

Тут бы и сказочке финал, а кто слушал и не спал, тот на ус себе мотал, обмануть себя не дал. Да только рано запирать ворота. Потому, как только наметятся выборы в Отраду Верховную, прыщ де Нищ моментально выскочит на ровном месте со своей амбицией. Ясно ведь, что мы, граничане, ему чужие и временные. Вот и кумекайте теперь – куды его выбрать, али куды сподручнее послать.

ПЕСНЬ О ВЕЩЕМ И НИЩЕМ

Память – самая неверная жена: всё время изменяет. Из незабытого остались только таблица умножения и отцовский ремень. Плюс мнение: мол, рождены, чтоб сказку сделать былью. А вместо этого сделали жизнь триллером – для тех, кто нас родил-воспитывал и кормил-баловал. Для бабушек-дедушек, поднявших два-три поколения без отрыва от производства и ныне здравствующих, но хворающих по одну с нами сторону земной поверхности.

Всем сегодня трудно, а должно быть стыдно. За что? Да за тот социальный зверинец, в котором мы содержим наших стариков. Нет, формально они на свободе, и ходят в те же маркеты, что и мы. Но их воля заканчивается возле кассы, а наша нет. Пока.

Это удручает, потому что никто не молодеет, и все едем в одном направлении, хоть и с разной скоростью. Не скажу, что все там будем, подразумевая под «там» пенсию. Но ведь большинство сподобится, доживет и приобщится к царствию собесному. Если верить Госстату, в чем я лично… Но об этом потом. Когда-нибудь.

Мы, молодые и зрелые, тоже когда-нибудь в большинстве своём будем кряхтеть по утрам, скрипеть днём и охать ночью, определяя на ощупь, где колет, а где стреляет. И, не зажигая света, находить микстуру для перемирия с рассохшимся организмом. Нам тоже придётся, приближая былую осанку к букве «Г», брести в торговые ряды, деля в уме возможности на потребности и прикидывая сдачу до копейки. И наша кошёлка с купленными харчишками будет соперничать в лёгкости с нашим же кошельком.

Нас тоже будет одолевать тоска в сумерках, потому что это грустно, когда вечер дня совпадает с вечером жизни. Такой душевный резонанс противопоказан даже рысакам-юниорам. А что уж говорить о старых развалинах, чья былая подвижность крепко спелёната шестью-семью десятками оборотов вокруг Солнца?

Всё это мы к тому, что недавно, по наводке из ООН, отмечался международный день пожилых людей. В наших краях тоже хватило совести его отметить, хотя, как всегда, не хватило средств. Кое-где, или, как говорят синоптики, «местами», дали безвозмездно дедушкам и бабушкам немного провизии, где-то просто пожали скрученные артритом руки, передали привет от руководства и воздушно-капельный поцелуй. От кого? От более молодых, выше стоящих и мягче заседающих.

Причину столь скромного карнавала нам объяснят в любом исполнительном коме. Мол, нарвались на непростое время, когда рождаемость отстала от смертности, преступность опередила вменяемость, а воровство сравнялось с производительностью труда. Дескать, у государства нет денег, хотя именно оно их и печатает. А у народа нет денег, хотя именно он за них и корячится. Плюс тяжелое наследие прошлого, которое у стариков совпало с молодостью и потому чаще вызывает приступы ностальгии, чем радикулита.

Все новости можно начинать со слов «к сожалению», а заканчивать «берегите себя». А то, мол, хуже будет. По одному только телевизору объясняльщиков столько, что прайм-тайм всё больше смахивает на тихий час в палате буйных. Эксперты, мать их… Когда они растолковывают, почему мы живем бедно – это реализм. Когда поют, как будем жить богато – это фантастика. Утопия, как говорил один мелиоратор, потеряв в болоте трактор.

Ладно. О’кей. Черт с вами. Давайте всей палатой прикинемся, что стали на путь выздоровления и затеем диспут с санитарами. Выразим наш общий удивляж. Можно понять, почему биосфера перестает интересоваться нами после наших пятидесяти, а в некоторых апатичных случаях – и после сорока. Природа беспощадна в своем гуманизме, у нее собственное расписание. По законам эволюционного времени: поколения должны меняться, а для этого стареть и уходить. Трудно понять другое: почему обществу неинтересны мы после наших шестидесяти? За что купивших билет снимают с рейса?

Почему нет совета старейшин, где институт аксакалов, и куда подевался почёт, который «старикам везде у нас»? Почему в армии «дедовщина» есть, а на «гражданке» отсутствует? Кто докажет, что наше население на треть не состоит из пенсионеров, пусть первый бросит в меня философский камень преткновения. Ну? Не слышно, не чувствую, не свистит. И сам собой напрашивается на неприятности тот вывод, что наше соцобеспечение выводит лиц седого и преклонного возраста с праздника жизни на ее обочину. Чтоб они там заслуженно отдыхали и не портили нам меню своей диетой. И среднестатистическим недоумением насчет того, что или едем назад, или сидим не туда лицом.

Хотелось бы не трясти стариной и впервые в мире поумнеть молодыми, признав очевидное. Как бы мы де-юре ни заботились о еще живых, но уже предках, де-факто это не мешает им рыться в мусорных баках, донашивать внучатые джинсы и быть замеченными на паперти. А в лучшем случае покупать половинки еды, прикидывая в уме числительные, которые позволят дотянуть живьем до следующей пенсии. Потому что ее размер всегда меньше зарплаты, а зарплата часто меньше прожиточного минимума. В то время как цены всегда выше потолка надежд. И даже их чердака.

Прожить на одну пенсию гораздо круче, чем на одну зарплату. Потому что во втором случае можно найти подработку, а в первом дальше поликлиники не прыгнешь, и вся твоя бодрость до первых трех ступенек выше уровня газона. И не только врачам ясно, что отцы и мамы наши своё уже отработали. И впредь, до последнего звонка и начала подземного стажа, смогут лишь экономить. Они хотели бы на деньгах, но получается только на себе.

Как следствие, похоронные конторы настолько перевыполняют план, что Новый год встречают с листопадом. Говорят, вещему Олегу его финал предсказали волхвы из тогдашнего бюро добрых услуг. А нынешним старикам причину схода с дистанции предсказывать без надобности. Они ее каждый день видят на ценниках в магазинах и аптеках.

С другой стороны молодежь, живущая тут же, среди нас, и видя такую умеренность в завтрашнем дне, срывает все сроки и задания по рождаемости. То есть откровенно филонит в таком важном деле. И, как говорят злые языки, даже предпочитает групповой секс, потому что там легче сачкануть. Или там ЛГБТ… Но об этом потом. В следующий раз.

А сейчас, на фоне остальных успехов, было бы неплохо, если бы демография с геронтологией мирно паслись на одной бюджетной лужайке, а не бодались, как две дрезины на узкоколейке. И чтобы старики жили, пока только им не надоест. Потому что, уходя, они освобождают для нас последний круг и финишную прямую. А это грустно, потому что жизнь – такая гонка, где все хотят быть первыми, но к финишу никто не торопится.

Н. УГОДНИК

БЕЗ ГИПСА, БЕЗ ПЫЛИ, БЕЗ ШУМА

В эти дни, можно сказать, праздную юбилей: 15 лет, как чуть не убился, но хорошо, что выжил. Полторы декады лет медицинской тайны. Один диагноз дважды записан в карточке и дважды зачёркнут. Везёт же некоторым…

Знатоки в белых халатах говорят, что могло быть и хуже. Я им верю: далеко не все из упавших с крыши могут потом оставить мемуары. А на крышу меня тогда занесли на 40 процентов эстетика и на 60 целесообразность. Дело в том, что плодовое дерево системы «груша» стало настолько раскидистым, что загораживало пейзаж и царапало шифер.

Из чего следует, что речь идёт об одноэтажном доме, хотя роста и выше среднего. И, между нами, нет такой эстетики, которая заставила бы меня лезть на двухэтажный и т.д. Потому что до 5 метров выше нуля работают чувства, а дальше – уже инстинкты. А у меня с этим строго.

Вот как раз на отметке «плюс пять» дерево и отомстило. Спиленная ветвь смела меня с крыши, как мусор веником. Вместе с ножовкой, фуфайкой, любовью к прекрасному и планами на будущее. Если субъективно, то летел недолго. По пути думалось не столько о прошедшей жизни, сколько о кинематике. То есть сколько времени уйдет на спуск и какую разовью скорость.

Точные цифры посчитал уже позже, в травмопункте: длительность – 1,01 секунды, скорость в момент касания грунта – 35,6 км в час. Примерно так же разгоняется (правда, по горизонтали) мастер спорта в беге на 100 метров. Поставьте ему кирпичную стену вместо финишной ленточки – и поймёте мои ощущения.

Несмотря на звон в ушах, помню, что на событие отреагировали соседские собаки. Допускаю, что на лету я что-то рявкнул. Скорее всего, нецензурное. И хоть груша мне отомстила, но боги помиловали: приземлился приблизительно на лапы. И только потом, соблюдая закон сохранения импульса, прилёг плашмя.

В городе Чернозёмске, где я так увлекательно проводил уикенд, мобилок тогда ещё не было. А телефонных кабелей уже не было: ввиду социальной депрессии и наличия пунктов приёма их резали, как скот во время чумы. В общем, в травмопункт пришлось идти пешком. Это где-то километр, а шёл как-то часа полтора. По пути вспоминал сбитого лётчика Алексея Маресьева, а со стороны напоминал грацию шагающего экскаватора.

Дежурный доктор, едва бросив взгляд, отрезал:

Перелом. Хорошо, если на одной. Но, скорее всего, на обеих.

Потом пощупал, послушал мои вопли и только утвердился в диагнозе. Действительно, ноги в щиколотках распухли до неприличия и почернели. Потом я здорово экономил на носках. А тогда мои возражения насчет того, что на сломанных ногах не ходят, встретили достойный отпор:

На рентген!

Пока снимок проступал на плёнке, конечности ныли и взывали. Я уж было начал гордиться, что пропёр тысячу метров на покореженных костях, имея 90 кг на пустой желудок. Но случился облом. Проникающие лучи не показали ни перелома, ни вывиха, ни выпадения, ни т.п. Другими словами, выставили меня симулянтом.

Врач почесал в районе стыка белой шапочки с головой. Потом еще в двух местах. Видимо, нервничал. Я осторожно поинтересовался:

А кроме меня там сейчас никто?.. Не фотографировался?

Нет, сегодня праздник, поэтому кроме битых пьяных неофициальных лиц никто не поступал. Кстати, дыхните. Вы действительно с крыши упали?

Действительно. Не сойти мне с этого места (сойти и правда было больно).

Ладно. Примите анальгетик и снотворное. Отлежитесь. Послезавтра на приём.

Но мне послезавтра на работу, в Напесковск.

Доктор заметно повеселел. Видимо, врачебная братва, как и опера из убойного отдела, тоже не любит «глухарей» и «висяков».

Вот и чудненько! Там медицина лучше нашей. Обратитесь к травматологу такому-то. Я его знаю – он не ошибается.

Обратился. Он ошибся. Едва увидев мои чёрные лапы в калошах на вырост, заявил:

Перелом. Хорошо, если на одной…

Но мне в Чернозёмске сказали…

Не смешите. Я их всех там знаю. Гайморит с геморроем путают, свечками лечат. На рентген!

Пока пленка проявлялась, я сомневался. И даже когда сохла, не верил. Но пощады не было: снимок показал, что мой голеностоп формально хорош, как никогда. Всё на месте – и в фас, и в профиль.

Врач почесал в тех же местах, что и его чернозёмский коллега. И зашёл издалека:

Голова болит? Кружится? Тошнит?

Присутствует.

Дышать больно?

Да. Чихать – вообще пытка.

Короче, обследовали почти всего и всеми специалистами. А толку? Всё, что болело, оказалось целым. Видимо, поэтому психиатр допрашивал с особым пристрастием. Я чувствовал себя Штирлицем, которого Мюллер попросил остаться. Каждый свой ответ обдумывал, особенно про шизанутых родственников и травмы по голове в сопливом детстве. Сдается мне, от допроса на полиграфе спасло только его отсутствие.

В итоге отпустили с миром, назначив УВЧ, парафинчик и примочечки. На пятый день у парафиновой медсестрички рожала невестка, и она в ходе процедуры обо мне забыла. И опять две недели можно было экономить на носках – только уже не чёрных, а на красных.

И так далее под ту же музыку. Через месяц, когда я вновь стал относительно прямоходящим, в эпикризе нейтрально написали «ушиб об грунт». Так и не знаю, что там было на самом деле. Рентген не «раскололся». Врачебная тайна.

Ноги со временем практически восстановились, но каждый раз перед дождем «скорбят и молятся», как душа в одной песне. Так что к рентгену с тех пор отношусь подозрительно. Не внушает он мне.

А в остальном ничего – жить можно.

Н. УГОДНИК

Кернес в букваре

Недавно в соцсетях появились фото «Букварика харьковского первоклассника». Учебник, по заверению пользователей аккаунтов, достался всем первоклашкам Харькова в День знаний.

Впрочем, шум наделал не сам учебник, а предисловие слободского мэра Геннадия Кернеса и фотографии градоначальника в нем.

Необычный «Букварь» начинается с обращения харьковского головы к детям. В книге, по словам пользователей сетей, рассказывается о жизни Харькова и о выдающихся событиях в его истории.

Фотографии самого учебника на своей странице в Facebook опубликовал украинский поэт Артем Полежака.

«С чего начінаєцца Родіна? С картінкі в твойом букварє.., — иронизирует Артем в своем посте.

rbncity.com

bukvarik-screenshot_1_500x338

Причинно-следственная грязь

То, что некоторые и даже многие люди курят – это их личное дело. То, куда они девают окурки – вопрос общественный.

Задать его никогда не поздно, хотя ответ давно известен: куда попало. И самое обидное, когда попадает в нас. В прямом, снайперском смысле этого слова. Например, когда мы вечером идем по тротуару вдоль многоэтажки, а они летят, типа падают. Фиксировались даже случаи прямого попадания в такие деликатные места нашей анатомии, как декольте, шиворот, накладные карманы и сумочки, начиная от дамских.

То есть туда, где хранится и переносится если не святое, то ценное. И вызывает это если не травму, то огорчение. Конечно, объект прямого попадания моментально начинает трястись, как на бразильском карнавале, и определенным образом тонизируется. Но это не отменяет статус пострадавшего.

Возможно, со стороны это смешно, – но в цирке, когда один клоун чем-нибудь попадает в другого. И там за такую баллистику берут со зрителей деньги. В жизни же это обидно плюс влечет материальный (иногда)  и моральный (всегда) ущерб. Хоть и разной степени тяжести, но присутствует. Из той же серии, когда, к примеру, проезжающее авто обдало вас грязью от усов и до хвоста. На больничный не тянет, а на душе пощечина и настроение –  минус по Цельсию.

Причем проблема не ограничивается окурками; вниз с этажей летит все, что тяжелее воздуха. Наверное, исследовать данное явление нужно в том секторе нашей всеобщего менталитета, где граничат бескультурье и мелкое хулиганство. Причем второе, даже не умышленное, вытекает из первого.

Тот, кто утром не торопится на работу, может обозревать на придомовой и подбалконной территории целый «культурный слой». Включающий банки и пластиковые бутылки из-под напитков; осколки стеклянных емкостей из-под них же; пакеты, огрызки, шприцы, кости от бывшей пищи… Ну и, конечно, б/у презервативы – куда ж от них деваться в обстановке оголтелого либидо. И все это  густыми фрагментами лежит на ковре… Нет, не из травы. Из бывших сигарет.

 Вот и попробуй после этого искренне спеть песню «И снится нам трава у дома». Снится-то ведь, если честно, стойбище дикарей. Или теракт на свалке. Или неделя открытых дверей в зоопарке. Потому что побочных продуктов наших пороков и вредных привычек на придомовой земле-матери больше всего. До полусотни тех же окурков на квадратный метр – это еще средний показатель; бывает и больше.

Конечно, можно прикинуться членом «гэльсынськой спилки по правам населения» и наехать на ЖЭК: куда, мол, ваши дворники смотрят? Да только всем известно: они смотрят вниз и более-менее периодически убирают истово загаживаемую нами территорию. В противном случае жильцы первых этажей уже не видели бы солнца из-за нагромождений мусора, регулярно прибывающего сверху.

Но одно дело тара и рванье, и совсем другое – «бычки»: их, притаившихся и тихо мимикрирующих  в травке, не соберешь оптом в совок. К ним нужен индивидуальный подход. То есть полсотни раз поклониться каждому квадратному метру, что нереально сразу по двум параметрам: по времени и по зарплате.

Анализируя все это, имеем классический пример того, как можно избавиться от следствия, устранив причину. Оба определения просты и хорошо известны: следствие – грязь, причина – свинство. Наше свинство, потому как мусор к нам под окна не с Луны прилетает и не от условного противника. Один экологический энтузиаст специально убил пару вечеров и подсчитал: 90% курящих на балконах швыряют окурки вниз. Это хорошо видно по характерным параболическим траекториям красных точек на фоне Млечного пути.

Только и разницы, что одни летят почти отвесно, а другим посредством щелчка придается начальная горизонтальная скорость. Именно во втором случае окурки долетают до тротуаров и взбадривают прохожих. Что вносит всплески в общую свинскую картину, не меняя ее в целом.

Рецепты от подобного общественного недуга давно известны. Первый – банальный, но самый надежный: «Чисто не там, где метут, а там, где не сорят». Охватывает всех нас, проживающих «на этажах». Второй – посвежее и касается только курящих: «Нескафе – 30 лет на отечественном рынке пепельниц!».  Зарубежные жестянки словно специально сконструированы для сбора окурков. Так что не спешите выбрасывать то и другое.

И вообще не стоит ронять с балкона все, что лень донести до мусоропровода. Потому что такой обычай позорит нас в своих же глазах, сбивая с толку подрастающее поколение.  А чужие и прибывшие не хотят верить, что жизнь для нас является предметом первой необходимости.  И что она прекрасна.

Н. УГОДНИК